Журналист для Брежнева или смертельные игры - Страница 87


К оглавлению

87

Минут двадцать спустя, когда подростки разошлись спать, я разговаривал с Розенцвейгом один на один, и уже знал фамилию этого пресловутого «Зиялова» – Борис Хотулев, 32 года, в прошлом член географического общества Бакинского Дворца пионеров, победитель химических олимпиад, затем выпускник Бакинского медицинского института, затем аспирант кафедры психотерапии 1-го Московского медицинского института и, наконец, – заведующий отделением областной психбольницы № 5 на станции Столбовая Московской области.

Розенцвейг действительно знал все обо всех своих питомцах, эта дорога стоила свеч.

У меня было чувство повара-кулинара, который четверо суток пек пирог и, наконец, нужно снять крышку, убрать с огня, потому что пирог готов и передержать уже нельзя ни минуты – захотелось немедленно оказаться в Москве и мчаться на эту станцию Столбовая. Если бы Генеральный не задержал меня с утренним вызовом на ковер, это бы так и было, я бы уже сейчас был в этой Столбовой психбольнице. Горько знать, что ты потерял время – целые сутки! – но еще горше знать, что ты продолжаешь терять его, и чувствуешь свое бессилие. Розенцвейг сказал, что сейчас из Кюрдамира в Баку ушел последний автобус и следующий будет только утром, а никакой транспорт – даже такси – в этих местах не ходит, боятся ограблений.

Мы проговорили с ним до утра. Вокруг спали дети – сорок пять детей, привезенных сюда изо всех республиканских больниц. Когда Розенцвейга «сократили по штату» в Бакинском Дворце пионеров, он выдумал эту школу-интернат для легочно-больных детей и закаляет их тут горным воздухом, дальними туристическими походами, утренней зарядкой. Длинная его жизнь не имеет отношения к моему рассказу, и, слушая его, я все высчитывал, где сейчас может быть этот Хотулев – ждет ли он сестру и Долго-Сабурова или слышал «Голос Америки» и понял, что погибли в автокатастрофе именно они. В таком случае он еще утром сбежал. Куда? В Узбекистан к Старику? Там уже тоже все перекрыто…

Я спросил у Розенцвейга, что он чувствует, живя здесь, в Азербайджане, и что он чувствовал, когда его «сократили по штату» в Баку. Он сказал:

– Конечно, вокруг сплошная мафия. На всех уровнях. И в этом колхозе, и в райкоме в Кюрдамире, и в Баку, и в вашей Москве. Но я – над этим, я в горах. Здесь чистый воздух. И у меня дети, сорок пять детей, я учу их жить чистым воздухом. Со мной всю жизнь дети – это, знаете, помогает.

– Но потом из кого-то из них вырастает Хотулев.

– А из кого-то – Белкин. А из кого-то – вы. Хотулев пришел ко мне пятнадцатилетним, там уже все было сложено, сформировано. Но и у меня бывает брак в работе, конечно. Я не спорю… Но вы спросили, что я чувствую по отношению к этой черноте вокруг меня, к этому варварству и мафии. Мне их жаль. Я смотрю на них сверху, и мне их жаль. Я дышу чистым воздухом, а они…

Суббота, 9 июня 5.00 по бакинскому времени

Утром, еще до пяти часов, когда только-только забрезжило, Розенцвейг проводил меня вниз, к еще спящему селу колхоза «Коммунар», садами спускающемуся к горной реке. Село оказалось действительно близким, мы спускались минут семь, а ночью я шел этот путь в темноте чуть ли не час.

Но в село я не вошел. Я отпустил Розенцвейга назад, а сам сел на камень у дороги. Минут через двадцать я дождался своего – по горной дороге в сторону Кюрдамира шла машина, грузовик с капустой. Я голоснул и через пятнадцать минут был в Кюрдамире, на автовокзале. Утром все расстояния оказались куда короче, чем вчерашней ночью.

Автовокзал был пуст, если можно назвать автовокзалом закрытую деревянную будку и бетонный облупившийся навес от дождя над двумя колченогими скамейками. В такую рань – 5.17 утра – на этом кюрдамирском автовокзале не было еще ни пассажиров, ни автобуса. Я сел на скамью. У меня была только одна задача – ждать и ехать, дождаться первого автобуса или маршрутного такси и укатить в Баку к ближайшему московскому самолету.

Ровно через минуту к скамье, на которой я сидел, подкатила милицейская «Волга», и вчерашний начальник кюрдамирской милиции услужливо открыл дверь:

– В Баку, товарищ следователь? Доброе утро. Садитесь, подвезем.

В машине, кроме него и шофера, был еще на переднем сиденье плотный, плечистый, с фигурой борца или атлета тридцатилетний азербайджанец в штатском. Я невольно вспомнил Акеева – у него такие же бугры мышц на плечах.

Начальник кюрдамирской милиции капитан Гасан-заде сидел на заднем сиденье и, не выходя из машины, только открыв изнутри дверь, смотрел на меня выжидательно и улыбался:

– Автобус не будет сегодня, дарагой. Обвал в горах, я остановил движение.

Это была прямая и откровенная ложь, и его смеющиеся глаза не скрывали этого. Я сидел один в чужой азербайджанской и еще спящей деревне, передо мною были хозяева края – начальник милиции с его подручными (или еще более высоким начальником) и, конечно же, я был у них в руках. Даже если они прямо вот здесь, на автобусной станции, пустят мне пулю в лоб – ни одна деревенская собака не взлает.

Я усмехнулся, поднялся со скамьи и сел к ним в машину на заднее сиденье, рядом с капитаном Гасан-заде. Тут же сидевший впереди спортсмен вышел из машины и сел справа от меня. Теперь, когда я оказался зажатым между ними, машина рванула с места и покатила вниз, с гор Кюрдамира к Муганским степям, к Баку.

Я ждал, не говоря ни слова. Конечно, они могут тут кокнуть меня и сбросить в любое ущелье, и даже лучшие сыщики МУРа не найдут мой труп. Мало ли куда подевался следователь Шамраев? Кто его видел? Он ведь даже командировку нигде не отметил. Да, был в колхозе «Коммунар», но ночью ушел куда-то в горы, заблудился и…

87